по дороге к новой науке

Глава I
Как все начиналось

Путь к хаиматике для меня начался еще в школе. В наш класс перевели Михаила Бонгарда и Александра Фриденштейна. Их прежнюю школу чистили от евреев — там училась дочка Сталина. Именно Мика стал моим единственным учителем. Он в пятом или шестом классе решил, что мы должны понять, как устроен мозг. Окончили школу экстерном, чтобы скорей поступить на физфак МГУ — иначе Мику и Шурку сразу забирали в армию. Но началась война. Родители уговорили меня поступить на бронетанковый факультет Бауманского института. Позже, по настоянию Мики, документы я забрал и поступил на физфак МГУ. Поучились недолго.

Ефим Либерман
Он бросал свой толстый потрепанный портфель под доску и быстро писал всю лекцию на доске мелом так, что возле доски возникала меловая дорожка.
Помню Большую физическую аудиторию, где позже Ю.А. Леднев, «собрав профессоров кагал, льва одряхлевшего Эйнштейна ногой бестрепетной лягал». Помню первую лекцию по алгебре, которую читал Ю. Л. Рабинович. Он меня тогда оглушил началом лекции: «Детерминантом N-го порядка называется…», но потом мы его полюбили.

Время от времени он выходил по меловой дорожке к аудитории и говорил: «Это мало сказать, это надо показать». Кто-то видел, как в переполненном трамвае Рабинович пробирался к выходу. Когда потревоженный мужчина сказал: «Куда… лезешь?», Рабинович якобы ответил: «Это мало сказать, это надо показать».
Шла война
16 октября нас посадили в автобус, чтобы рыть окопы на окраинах Москвы. Но автобусы не тронулись. Нас высадили, и мы с Микой остались одни в центре грязной Москвы. Небо черно от пепла. Это убегавшее начальство жгло преступные документы. Мы знали, что немцы убивают всех евреев, и женщин, и детей. Пошли по брошенным военкоматам и райкомам искать оружие. Но нашли только штыки от винтовки СВТ. Все пулеметы и винтовки были разрезаны для обучения пушечного мяса.
Моисей Ильич варил со своим отцом кошерное мыло в еврейском местечке на Украине и защищал это местечко пулеметом от банд Махно и Первой Конной.
Москву не взяли. Мика уехал в эвакуацию с туберкулезным институтом. Там работала его тетушка Полина Бонгард. Ехали они в Киров, где собрались уже все танковые заводы. Главным диспетчером Кировэнерго был Микин отец — Моисей Полонский.

Как бывший член Бунда, арестован в Москве вскоре после рождения Мики. Когда их этапировали в Среднюю Азию, они, как политзаключенные, отказывались нести свои вещи. Вещи носила охрана. Это были еще ленинские лагеря. Только потом придумали, что все в сталинских лагерях — уголовники. Микина мать была арестована как жена врага народа.
Остался на физфаке один. Гасил зажигалки на крыше и видел, как бомбы падали в Кремль и на площадь между Манежем и физфаком. Крыша Манежа провалилась, но деревянные перекрытия выдержали. 30 ноября университет начали эвакуировать в Ашхабад. Я захватил в эвакуацию мать — Симу Хаимовну Израэль. Отец, Азриэль Аайтерович Либерман, остался защищать Москву. Эшелон шел в Ашхабад несколько месяцев. Потом узнал, что в соседнем вагоне ехал мой будущий друг Иосиф Шкловский и будущий знакомый Андрей Сахаров.

Сима Хаимовна Израэль
Кормили нас
только супом из крапивы
В Ашхабаде помню лекции только Самсона Давидовича Гвоздовера. В основном, занимались поисками пропитания. Вскоре нашли подходящую дичь: по пустыне Каракумы ходили черепахи. Мы их варили и ели. Поначалу — с отвращением. Это были не те черепахи, которых едят гурманы. Перед майскими праздниками мы ушли далеко в пустыню. Взяли с собой велосипед, чтобы привезти побольше черепах. Но лишь случайно приползли назад живыми.

Начальство решило перенести МГУ в Свердловск. Там уже был Мика, и мы некоторое время учились вместе. Через три месяца меня забрали в камышеловское пехотное училище. Нас поднимали в пять утра и отправляли в лес тащить несколько километров бревна. Училище закрывали, начальство разворовывало нашу еду и что-то строило для себя. Кормили нас только супом из крапивы. Это была самая большая голодовка в моей жизни. Через пару месяцев нас перевели в свердловское пехотное училище. Опять встретил Мику. Вскоре меня с большой командой отправили на Орловско-Курскую дугу. Интересно, что в этих «училищах» я не только ничему не научился, но даже ни разу не стрельнул.
Одновременно сестра Израиля Гельфанда вышла на ближайшую окраину Каракумов со своим молодым человеком. От жары ей стало плохо. Молодой человек оставил ее под барханом и побежал к соседнему кишлаку за водой. На обратном пути он ее не нашел, и она погибла.
Либерман — вперед!
Орловско-Курская бойня разгорелась на моих глазах. Нас встречал ГБ-шный офицер. Дал мне кличку «Иванов». Потом, в затишье пришел узнать, почему не пишу доносов. Но у меня уже был автомат, и он сразу убежал. Мой командир, пожилой деревенский учитель, выработал гениальную тактику сохранять своих солдат во время боя. Поднимал солдат криком: «Либерман — вперед!» и подводил на расстояние 50 метров к немецким окопам. Так он берег нас от систематичных немецких мин. Правда, мы попадали под огонь наших полевых минометов, но он был не эффективен.

Под конец Курской бойни я попал на совещание к замполка по политической части. У очередного политлейтенанта от ужаса началась медвежья болезнь. Меня отправили вместо него. Полковник Семен Кулиш зачитал письмо. «Среди нас есть шпион». После совещания я подошел: «Это мое письмо». «Что ты такое пишешь? — А что мне писать еврейской маме? — Давай напишу, что ты воюешь как герой. — Вот этого как раз мама знать не должна. Переведите в разведку. — Давай переведу тебя во взвод химзащиты. — Не знаете, какой в армии антисемитизм?». Я остался в пехоте. Орловско-Курская бойня кончилась, и нас через Москву повезли в Невельский мешок.

Один в полевом госпитале
В Москве Кулиш пересадил меня из солдатской теплушки в роскошные условия: отдельный вагон за самоволку на гауптвахту. Когда прибыли в Новосокольники, оказалось, что солдаты 45-миллиметровой батареи полка заболели тифом. Кулиш назначил меня командиром четвертого орудия. Из него я стрельнул один раз перед отправкой на передовую. Был приказ: перед началом боя ночью вывести орудия в боевое охранение. Надо везти первое орудие, но его командир куда-то спрятался, и повез это орудие я. Объявили отбой. Командир опять спрятался. Я вез орудие назад. На дороге туда и назад погибло несколько человек. Я был ранен до боя и оказался один в полевом госпитале. Пролежал девять месяцев. Самсон Давидович Гвоздовер и моя мама уговорили генерала военно-воздушной академии прислать мне в госпиталь вызов. В академию я не попал, но благополучно кончил войну лаборантом горюче-смазочных материалов в батальоне аэродромного обслуживания. Лично до начальства принимал капитуляцию эсесовских дивизий Курляндской группировки. Проехал до Балтийского моря и разоружил пять генералов.
В тот день, когда я был ранен, Мику «наконец» отправили рядовым. Он въезжал в Невельский мешок автоматчиком на танке, а выходил из него среди немногих оставшихся в живых раненый пешком.
Куда откатится пушка?
Так мы прошли фронт и вернулись в МГУ, когда Сталин и Берия собирали физиков делать атомную бомбу. Мы понимали, что делать бомбу нельзя, и не пошли «на ядро». Вскоре физфак начали чистить от еврейских профессоров. Дошла очередь до Семена Эммануиловича Хайкина, которого мы любили и чей учебник «Механика» внимательно прочитали. Мы вмешались, заявив, что нашли в его учебнике ошибки. Профессоры с радостью допустили нас на проработку и выпустили первыми. Я рассказывал задачу о вращении. Несколько часов ушло на то, чтобы Семен Эммануилович, ожидавший антисемитской проработки, согласился с тем, что задача сложная, надо складывать все моменты и задать массы пушки и пробки. Проработка была сорвана, но его все же выгнали.
Задача
Пушка стреляет, пробка вылетает, пушка откатывается. К пробке Семен Эммануилович подвесил сбоку грузик. Пробка и грузик летят от пушки и вращаются. Куда откатится пушка? Ответ в учебнике: будет вращаться в направлении, противоположном вращению снаряда.

Дипломная работа
Дипломную работу я писал у Самсона Гвоздовера на кафедре СВЧ. Самсон Давыдович — мой благодетель и милейший человек — разрешал своим дипломникам делать все, что хотят. Я работал под руководством Александра Магазаника. Действующего инженера, который, на мое счастье, решил получить второе образование. Саша принес из секретного учреждения приемник — лучше, чем у американских первооткрывателей. Но генератор радиоволн был слишком мощным. Поэтому за сигналом поглощения радиоволн спинами протонов, магнитный момент которых расположен в основном по полю, появлялся сигнал противоположного знака. Я прочитал понятную квантовую теорию излучения Альберта Эйнштейна. Эйнштейн объяснил, что вероятность перехода с нижнего и верхнего энергетического уровня под действием электромагнитного излучения одинаковая. Переход же на нижний уровень происходит за счет спонтанного излучения. Стало понятно, что наш сигнал противоположного знака — это сигнал излучения спинов протонов загнанных нашим генератором против направления постоянного магнитного поля.
Работа называлась «Изучение релаксационных явлений в ядерном парамагнетизме методом радиоспектроскопии».











Либерман Е. А. (1972) Молекулярная вычислительная машина живой клетки. Биофизика. 17. 932-943.


Нобелевскую премию за это открытие дали через 7 лет.
Встреча с Ландау
Я пошел рассказать наш эксперимент к академику Ландау. Лев Давыдович, спасенный из тюрьмы великим физиком-экспериментатором П. Л. Капицей, лежал на диване Петра Леонидовича в квартире института. Я спросил, не является ли наш эффект отрицательной температурой, о которой он рассказывал на лекции. Лев Давыдович вскочил с дивана, забегал по комнате, потом справедливо заметил, что температуру в этой системе определить нельзя. Поскольку о Нобелевской за отрицательную температуру я узнал позже из его книги, он потом передумал. На пути к хаиматике этот эксперимент был подходящим шагом. Обнаруженный нами эффект описывается понятным разделом квантовой механики, но про остальные выводы этой науки Ричард Фейнман не зря говорил, что квантовую механику не понимает никто. Действительно, невозможно понять, как одиночный электрон обследует всю структуру кристалла.

Лев Давыдович Ландау
…и перекуют они мечи свои на орала,
и копья свои — на садовые ножницы
Мой диплом числился по кафедре СВЧ, и меня направлен в КБ-1, где делали радиолокаторы противовоздушной обороны. Я занялся этой работой с энтузиазмом. Настоящий академик Александр Львович Минц создал магнетрон, мощность которого была вдвое больше, чем у магнетрона американского десятисантиметрового локатора. Локатор был разработан Массачусетским институтом и украден для КБ-1. Сталин дал приказ сделать локатор на магнетроне Минца. Главной проблемой был волноводный тракт с американскими газовыми разрядниками. Они не выдерживали мощность и взрывались.

Собрали совещание. Все молчат. Говорю, что волноводный тракт и переключатель на две антенны мы сделаем в срок, если нам поставят нужные разрядники. Начальство принялось меня ругать: мальчишка не понимает, что нас всех через три месяца расстреляют, а за это время разрядники сделать нельзя. Я придумал, что надо делать. Мощность была лишь в два раза больше. Вместо обычного прямоугольного волновода можно сделать круглый, а разрядники поставить под углом 45 градусов к электрическому полю магнетрона. И тут снова вращение — на этот раз плоскости поляризации электромагнитного поля. Мне дали 25 инженеров, но как только система заработала, меня выгнали.

Дела этого нашего локатора страшные. С его помощью сбили самолет американского шпиона Пауэрса, а заодно убили советского летчика Сергея Сафронова. Во время Кубинского кризиса какой-то лейтенант без указания Н. С. Хрущева нажал кнопку и сбил американский самолет. Нужно понимать, что не только атомные бомбы, но и оружие обороны — на совести разработчиков. Надеюсь, что новая наука поможет исполнению пророчества Исаии: «…и перекуют они мечи свои на орала, и копья свои — на садовые ножницы».



Тот самый Минц, который воевал в Первой конной и построил радиостанцию имени Коминтерна. Которому ГБ-шный лейтенант говорил: «Товарищ Минц, снимите орден. Гражданин Минц, вы арестованы.» Он построил и Серпуховской ускоритель, на котором мы позднее пытались ставить на себе хаиматические опыты.









Александр Львович рассказал мне, что, когда к нашему локатору на сверхсекретном стенде присоединили антенны, он не работал. Мой начальник, интриган и будущий академик, заявил, что виноват магнетрон Минца. Хотя у Александра Львовича не было подходящего допуска, он в воскресенье проник на стенд, увидел круглый волновод, покрутил антенну, понял, что «бежит фаза», и поставил фазовращатель.
В той же больнице лежал с двумя охранниками Ю. Б. Харитон, создатель всех советских атомных и водородных бомб. Каждое утро он учил меня играть в пинг-понг.
В Академии наук был еще один академик Минц — историк. После ареста Александра Львовича на заседания Первой Конной стал ходить этот Минц. Во время знаменитого «дела врачей» ему поручили собирать подписи евреев сталинской элиты с просьбой о депортации для защиты от погромов. Он рассказывал об этом в моем присутствии еврею-функционеру Академии наук, который сидел по этому делу на Лубянке. Нас свела больница АН. Гуляя с нами по парку больницы, академик жаловался, как трудно собирать эти подписи, как один еврей забинтовал себе руку и как он предложил ему поставить вместо подписи крест. Но все, кому предложили подписать, подписали, врал академик. Кроме сотрудника Лысенко Беленького, который сказал: «Немедленно публикуйте этот документ с моей подписью в газете». Но вместе с другими подписывать отказался, заявив: «Меня партия учила — никаких коллективок!». И мало того, что не подписал, но после смерти Сталина позвонил академику и обругал его матом.

В той же больнице лежал Ю. Б. Харитон. Позже я работал в одной лаборатории с его прекрасной дочерью Татой и дружил с ее сыном Алешей Семеновым, внуком двух великих академиков. Тогда я узнал, что у Юлия Борисовича — два теоретических отдела. Одним руководил А. Д. Сахаров, другим Я. Б. Зельдович. Все три великих академика были трижды Героями СССР. Первые атомные бомбы Юлий Борисович собирал сам, своими руками. И хотя потом маршал Жуков бросил какую-то из этих бомб на советских солдат, я почему-то не осуждаю ни Юлия Борисовича, ни Якова Борисовича. Хотя осуждаю Сахарова, который создал этот страшный завершающий плод старой науки.
Несравненный Абрам Федорович
Из КБ1 меня выгнали в элементно-электроугольный институт, который разрабатывал гальванические батареи. В этом институте уже больше года работал мой друг Михаил Смирнов. В аспирантуру МГУ его не взяли — он требовал, чтобы и евреям давали премии на олимпиаде. Миша вместе с лаборантом воспроизвел один термогенератор на керосиновой лампе для питания ламповых радиоприемников. Технология негодная. Я поехал в Ленинград к академику Абраму Федоровичу Иоффе. Его институт полупроводников разработал этот термогенератор на термопаре Беккереля.

Абрам Федорович Иоффе
Абрам Федорович, учитель всех советских физиков, принял меня на своей вилле на берегу Финского залива. С вышки показал волны, накормил роскошным обедом. Я начал объяснять, почему технология не годится. Несравненный Абрам Федорович слушал внимательно, потом похлопал меня по колену и сказал: «Молодость — ужасная пора, но она проходит».

Обстановка в институте Иоффе была прекрасная. Я понял, как менять конструкцию термогенератора, чтобы его производить и продавать. Теперь в нем вместо сотни — больше трех тысяч термоэлементов. Они прессовались в асбестовых сотах, пропитанных высокотемпературным лаком. После того как меня снова выгнали в процессе антисемитской кампании, удалось наладить производство на заводе, выпускавшем керосиновые лампы. Учил всех — от главного инженера до работниц, набивавших соты из асбестовой бумаги. Тогда еще не знали, что асбест — канцероген. К счастью, термогенератор производили и продавали, в том числе и заграницу, лишь несколько лет. Мы получили авторское свидетельство и по суду триста рублей на троих.
Термогенератор на термопаре Беккереля
Электронный проводник-константан запрессовывался в дырочный сурьма-цинк, переносящий ток положительными зарядами, при температуре 400 градусов для хорошего электрического контакта. Одиночный термоэлемент давал 50 милливольт. Когда их сваривали, чтобы получить 6 вольт, и шлифовали для теплового контакта, все рассыпалось. Главная беда была в том, что вибропреобразователь, дающий более 100 вольт для питания анодов ламп, стоил дороже, чем мог стоить весь термогенератор.

Институт рентгенологии и радиологии
После смерти тирана меня взяли в Институт рентгенологии и радиологии дозиметристом, хотя там был дозиметрический отдел с двумя профессорами. Профессорша-медик решила лечить больных раком мочевого пузыря раствором радиоактивного кобальта. Дозиметрический отдел собирался считать дозы от такого шара целый год, хотя они выражались простой формулой. Я участвовал в этой повреждающей медицине. Но одно полезное дело удалось: измерил дозу при рентгеноскопии желудка. Оказалось, 100 рад, а 600 рад – верный рак. Начальство спохватилось. Рассказали за границей — и там сделали усилители для рентгеновских аппаратов. Я же перешел в институт биофизики АН СССР и стал преподавателем на курсах «меченые атомы в биологии».
Made on
Tilda